«Прохоровка.». Луконин Михаил
В Курской области за Обоянью
есть станция Прохоровка у мелового завода.
Мы запомнили это названье
летом сорок третьего года.
А лето развернулось на диво,
в зелени пашен и перелесков.
И стрижи трепещут пугливо
над мотоциклом, пролетающим с треском.
Дорога боевая пылится
Над гусеницами машин многотонных.
Заглядывая в почерневшие лица,
солнце поворачивается как подсолнух…
Соль на гимнастерках в июле,
травы, обожженные летом,
птица, подражавшая пуле,
бабочка над лужком многоцветным.
Яблоки, поджидавшие сбора,
картошка с нового огорода,
на кухне – торжество помидора,
розового, как лицо у начпрода.
А танки все продвигаются наши.
Механики неподступны и строги,
и командиры, примостившись у башен,
помогают им разобраться в дороге.
Легковые идут вереницей,
Грузовики разгуделись, как пчелы,
везут автоматчиков и пехотинцев,
в пыли, похожих на мукомолов.
«Мессера» пролетают над нами
так, что трава становится на колени.
Мы теперь видим своими глазами,
Что фашисты повели наступленье.
Солнце боевое восходит,
земля заклубилась в громе и гуле.
Вместе с нами в великом походе
Россия дорогая, в июле.
Да здравствует бой за правое дело!
Дым от брони поднимается горький,
солнце запыленное село
на белые гусеницы «тридцатьчетверки».
«Где-то теперь наш Сережа?»
я о нем вспоминаю частенько.
«Может, в засаде где-нибудь тоже,
как мы с тобой», - улыбнулся Руденко.
Я к пушке подвигаюсь поближе
и к люку пропускаю башнера.
Сема выглядывает.
«Я вижу!..»
-«Видишь?»
-«Вижу!»
-«Почему же так скоро?»
Я в прицеле их бока различаю.
Вот они. Вот у нашей засады
движутся, грохоча, - и
выстрел опрокинулся рядом.
И снова, распарывая воздух,
броненосец наш пламенем облизнулся.
И еще раз зажигательный, как ракета,
к «тигру» оранжевому прикоснулся…
«Посмотрите, ребята, теперь не потушат!»
-«Ого! И этот задымился ребята!»
И запылали горбатые туши
двух «тигров», раскрашенных в цвет заката.
На Прохоровку непрерывным потоком
катились все новые фашистские танки –
«пантеры» и «тигры». Мы к вечеру толком,
подробно их изучили и изнанки.
Встречный танковый бой, как пламя, разросся,
землю поджег, утопил ее
в гуле.
Стоит за нами в травах и росах
родина, расцветая в июле.
Третий раз поднимается солнце над полем,
враг бросается с отчаянным ревом,
а мы всей силой, напряжением воли
ударом отзываемся новым.
Вчера сгорела наша машина.
Не стало радиста – бойца Сталинграда.
Сегодня на новой, вот у этой лощины,
мы ответили, расколов «фердинанда».
Мы сидим у машины. За шею, за ворот,
муравьи наползают. Затихло… «Идем-ка
«фердинанда» посмотрим. Удобно распорот…
Вот убитый фашист».
-«Это ты его, Семка!»
-«Нет, это ты, когда он из люка
обливал нас свинцом, сам огнем-----
Возьмем документы, пожалуй.
А ну-ка
нужны они, может, разведчикам нашим…»
-«А вот фотокарточка!
Девушка в грусти…
Стой-ка: Кировоград…
Имя русское с краю…»
-«Дай-ка мне, - просит он, -
мы ее не упустим!
Я найду ее. Дай-ка, - может, узнаю!»
-«Кто? – спросил я и заглох на вопросе.
С трудом разводя побелевшие губы,
он имя знакомое ей произносит:
«Люба?.. Это она!..
Фотокарточка Любы…»
Он уходит, шатаясь, к убитому в поле.
«Руденко! – кричу я. – Не ходи туда, Семка!»
Я его догоняю. Он стонет от боли.
«Вот измена ее, - говорит он негромко.
Он смотрит на фото.-
Как лицо мне знакомо!..
Что же это, Алеша?» - шепчет он, замирая.
«Ты порви это, ты забудь это. Сема!..»
В дыме, в грохоте поле, от края до края.
День четвертый мы начинаем атакой.
Жара поднимается.
Расстегнув гимнастерки,
Мы срослись с нашим мчащимся танком,
с грохотом нашей «тридцатьчетверки».
И вот
пятнадцатого июля, уползая на передавленных лапах,
враг разбитый покатился, сутулясь,
от Прохоровки, направляясь на запад.
О солнце после душного дыма,
шаг по направленью к победе!
Посевы на нашем поле любимом!
«Тридцатьчетверка», на которой мы едем!»
«Посмотри, - говорю я, - вот поле разгрома!
«Тигры» еще продолжают дымиться,
эсэсовцы расположились, как дома,
в землю уткнув искаженные лица.
Бельфингеру надо бы бегать за нами,
чтобы иметь доказательства в споре,
для наблюдений над арийскими черепами
здесь ему хватит лабораторий».
Нехода кричит:
«Ничего, будет время –
вернемся мы к миру, опаленные дымом,
и процесс показательный устроим, над теми,
над теми, кто изменяет любимым!»
-«Нас полюбят! Мы красивые, Семка! –
говорю я. –
Научились мы драться!
Ведь это наша с тобой работенка!..»
Руденко пробует улыбаться.
Солнце оседает за полем,
растягиваются лиловые тени.
Мы «тридцатьчетверку» заправляем газойлем,
потом садимся –
котелки на колени.
Командующий, наблюдая за нами,
очки снимает, чтоб глаза отдохнули.
Усталыми улыбаясь глазами,
выпрямляется на брезентовом стуле.
Когда же
запад затушевывается закатом
и восток поворачивается к восходу,
он, смирно став перед аппаратом,
докладывает о сраженье народу.
А мы - по машинам!..
Нам лучшей не надо
команды!
Развернулись мы круто.
«Вперед!» - это лучшая боевая команда
и направление боевого маршрута.
